Томас Де Квинси. Исповедь англичанина, употребляющего опиум



Томас Де Квинси (16.08.1785-08.12.1859), англ. писатель, один из крупнейших поэтов конца XVIII - первой половины XIX века, автор многочисленных эссе и критических статей по проблемам литературы и эстетики. Роман "Исповедь англичанина, употребляющего опиум" (Confessions of an English Opium-Eater) впервые опубл. под псевд. "X.Y.Z." в 1821 г.. В России издавался в 1834 г. (под именем Мэтьюрина) в искаженном виде, полностью впервые - в издательстве Ad Marginem, 1994.
Текст приводится по изданию: Томас Де Квинси. Исповедь англичанина, употребляющего опиум (редакция 1822 года).
М., Ad Marginem, 1994


К читателю

Я представляю тебе, благосклонный читатель, рассказ об удивительной поре моей жизни. Хотелось бы верить, что эта история окажется не просто занятной, но в значительной степени полезной и назидательной. Единственно с подобной надеждой писал я ее, и сие лишь служит мне оправданием, ибо преступаю я известный предел в изображении столь тщательно скрываемых нами слабостей и пороков. Ничто так не ранит чувств англичанина, как зрелище человека, выставляющего напоказ свои нравственные язвы и шрамы и сбрасывающего те "покровы приличия", под которыми время и снисхождение к человеческим слабостям таят сии изъяны: потому героями наших откровений (кои, по сути своей, являются признаниями непроизвольными и не для суда предназначенными) оказываются, заодно с автором, и падшие женщины, и авантюристы, и мошенники; и дабы увидеть подобные же примеры добровольного самоуничижения тех, кого склонны мы причислять к благородной и достойной части нашего общества, следует обратиться к литературе французской, или к той части литературы немецкой, что заражена неискусно-притворной чувствительностью французов. Все это кажется мне достаточно убедительным, чтобы ясно понимать, насколько следует себя упрекнуть в продолжении такой традиции, и я колебался долгие месяцы, прежде чем счел уместным до смерти моей (когда по многим причинам сия история и так бы вышла в свет) представить глазам публики хотя бы частично опубликованный рассказ; и, лишь тщательно взвесив все "за" и "против", решился я на подобный шаг.
Порок и нищета склонны, повинуясь природному стремлению, избегать взоров общества - они предпочитают замкнутость и одиночество, и даже могила ими выбирается отделенная от прочих на кладбище, словно бы обитателям ее отказано в родстве с великим семейством людей и дано лишь право (говоря волнующими словами м-ра Вордсворта)

Делить в смиреньи
Раскаяние с вечным заточеньем.

Такое отношение к пороку, в делом, идет нам на пользу, и сам я ни в коей мере не желал бы менять его, ни поступком, ни словом не ослабляя сего благотворного установления. Исповедь моя не является признанием вины, но даже будь она таковым - польза от записей моего опыта, приобретенного столь дорогою ценою, могла бы с избытком искупить пренебрежение вышеописанным отношением к пороку и оправдать нарушение общего правила. Немощь и нищета - сами по себе еще не грех. Они то приближаются к нему, то отдаляются от его мрачных теней - сие происходит соразмерно с вероятными намерениями и надеждами преступника, и оправданиями, явными или тайными, самого преступления, а также в соответствии с тем, сколь сильно было искушение первого и сколь искренне выражалось в поступках противостояние второму. Что же до меня, то не погрешив против истины, могу сказать - жизнь моя, коли взять ее целиком, есть жизнь философа: при рождении мне дан был дар тонко чувствовать и мыслить, и начиная с самых ранних школьных дней в высшей степени умственными можно назвать мои повседневные занятия и развлечения. И если считать, что употребление опиума доставляет нам чувственное удовольствие, и если я признаюсь, что употреблял его в дозах чрезмерных и даже немыслимых[*Что касается "немыслимых", скажу: один из весьма уважаемых ныне людей, если считать правдою то, что говорят о нем, явно превзошел меня в этом смысле] для обычного человека, то не менее верно и то, что я со священным рвением пытался побороть это пленительное наваждение и в конце концов достиг того, что до сих пор кажется недостижимым - я расплел почти до последних звеньев те ненавистные цепи, что сковали меня. Такое самообуздание может служить достаточным противовесом крайней степени самопотворства. Не стану настаивать, что в моем случае победа была несомненной, а для поражения я не искал мнимых оправданий, кои подсказывало простое желание освободиться от боли; но оправдания эти ни в коей мере не извиняли стремления к удовольствию.
Посему я не признаю за собою вины, но даже если бы и признавал ее, то, всего вероятнее, настаивал бы на этой исповеди, подразумевая ту пользу, которой может она послужить целому сообществу людей, употребляющих опиум. Ты можешь спросить, кто же эти люди? Я вынужден сообщить, читатель, что число их огромно. В этом я уверился много лет назад, когда пытался подсчитать тех, что были явно или косвенно известны мне как употребляющие опиум - я говорю лишь о малой части англичан (а именно о людях, славных талантом либо общественным положением): то, например, красноречивый и благодетельный..., покойный декан ...кого колледжа: лорд ...; мистер ..., философ; прежний помощник министра (описавший мне теми же словами, что и декан ..., то чувство, которое побудило его впервые принять опиум, а именно "будто бы крысы терзали его желудок, сдирая внутри кожу"); мистер ...; а также многие другие, не менее известные лица, перечисление коих было бы утомительно. И если это сообщество, еще сравнительно ограниченное, доставляет нам столько примеров подобного пристрастия (попавших в поле зрения одного-единственного наблюдателя), то очевиден вывод, что взятое целиком население Англии даст нам число употребляющих опиум в той же пропорции. Я тем не менее сомневался в обоснованности такого вывода, но до тех лишь пор, пока мне не стали известны некоторые свидетельства, убедившие меня окончательно. Я укажу два из них: 1) трое уважаемых лондонских аптекарей (торгующих в весьма отдаленных друг от друга частях города), у которых мне приходилось еще недавно приобретать малые порции опиума, уверяли, что число охотников до него было в то время непомерно велико и что невозможность порой отличить тех людей, коим опиум был необходим в силу известной привычки, от приобретающих ею с целью самоубийства, доставляла опиофагам ежедневные неприятности и вызывала ненужные споры. Сие свидетельство касается лишь Лондона. Но, 2) (что, возможно, поразит читателя еще более) несколько лет назад, проезжая через Манчестер, я слышал от разных полотняных промышленников, сколь быстро у многих простых работников входит в привычку употреблять опиум, причем в таком количестве, что в субботу к полудню все лавки аптекарей усыпаны пилюлями в один, два или три грана, готовыми удовлетворить вечернюю в них потребность. Непосредственной причиной тому послужило сокращение заработков таким образом, что работник не мог уже покупать эль или спирт; очевидно, подобное прекратилось бы, поднимись эти заработки. Но я нимало не сомневаюсь в том, что человек, хотя бы раз испытавший божественное наслаждение опиумом, никогда вновь не обратится к грубым и смертным удовольствиям алкоголя, и верно сказано, что,

Его теперь ест тот, кто никогда не ел,
А тот, кто ел всегда - и более успел.

Привлекательность опиума, безусловно, признается даже его злейшими врагами, то есть медицинскими авторами: так, Осайтер, фармацевт Гринвичского госпиталя, в том месте "Очерка влияния опиума" (опубликованного в 1763 году), где он пытается объяснить причины, по которым Мид был недостаточно откровенен относительно свойств, соединений и пр. этого лекарства, выражается следующим загадочным образом (phoneta synetoisi[*выражаясь короче (др.греч.).]): "Возможно, он полагал сей предмет весьма деликатным по своей природе, чтобы оглашать его прилюдно, и так как многие стали бы без разбора употреблять его, то он исходил из страха и осторожности, кои должны были предупредить знакомство с исключительной силой этого средства: "И так как множество свойств он имеет, могущих приучить нас к употреблению оного, то, будучи известен всякому, он распространится у нас более, нежели у самих турок", "результатом сего знакомства", добавляет он, "стало бы всеобщее несчастье". С необходимостью такого заключения я не могу согласиться, но коснусь данного вопроса в конце моей исповеди, где представлю читателю мораль этого рассказа.


далее: ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ ИСПОВЕДЬ >>

Томас Де Квинси. Исповедь англичанина, употребляющего опиум
   ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ ИСПОВЕДЬ